марафонец (marafonec) wrote,
марафонец
marafonec

Тихие американцы, стоящие за конфликтом с Россией. Часть 1/II

17.05.2018/https://alex-leshy.livejournal.com/

Наиболее странный политический скандал этого года в России разворачивается вокруг белорусской эскорт-модели по имени Анастасия Вашукевич, известной также как Настя Рыбка. Она является преуспевающим инстаграм-блогером, участницей «секс-тренингов» и автором книги «Дневник по соблазнению миллиардера». В этом году она прославилась в России тем, что описала в своем Инстаграме имевший место в 2016 году роман с миллиардером Олегом Дерипаской. Несколько недель спустя она оказалась в центре внимания всего мира, когда подверглась аресту посреди секс-семинара в Таиланде, а затем с заднего сиденья полицейской машины заявила, что обладает информацией, способной сорвать расследование российского вмешательства в американские президентские выборы.

Эта странная история включала интригующий «крюк» в дебри недавней истории внешней политики Соединенных Штатов. Одним из первых сообщений Рыбки о романе с Дерипаской была короткая аудиозапись части разговора, который состоялся на яхте олигарха в августе 2016 года. Когда она отчалила от берегов Норвегии, к Рыбке и Дерипаске присоединился влиятельный кремлевский чиновник Сергей Эдуардович Приходько, и на записи Дерипаска, сделавший состояние во время жестоких алюминиевых войн 1990-х, объясняет некоторые геополитические нюансы Рыбке, которой в то время было 26.


Речь шла о Виктории Нуланд, чиновнице американского правительства, которая на момент съемки видео служила помощником госсекретаря по делам Европы и Евразии. Нуланд действительно провела некоторое время на борту советского судна (только рыболовного, а не китобойного) в середине 1980-х годов; а вот ее последующая ненависть к России — вопрос весьма спорный. Она провела 30 лет на различных должностях в Госдепартаменте и Белом доме. В 2013 году, будучи вновь утверждена на пост помощника госсекретаря, она стала главным специалистом по становившейся все более напряженной ситуации на Украине, где массовые протесты против президента, вызванные его решением выйти из экономического соглашения с Евросоюзом, привели в конечном счете к его свержению. В начале волны протестов Нуланд попала в поле зрения камер раздающей демонстрантам бутерброды, пирожные и печенье, что некоторые сочли провокационным проявлением солидарности. Позже, когда правительство начало разваливаться, она совершила телефонный звонок — перехваченный и слитый в интернет, скорее всего, российской разведкой, — в котором отказалась от идеи работы с ЕС для разрешения кризиса и позволила себе резкие высказывания в адрес его руководства.

Что примечательно в этом эпизоде, так это абсолютная уверенность, с которой Нуланд говорила от имени Соединенных Штатов и их политики. С самого начала своего правления президент Барак Обама пытался снизить напряженность в отношениях с Россией и переключить внимание Америки на преуспевающий Китай; он ясно давал понять, что не хочет вмешиваться в проблемы постсоветской периферии. И тем не менее Нуланд оказалась в самом сердце восстания в Киеве, поощряя протестующих и оскорбляя европейских союзников. И после того, как был слит ее звонок, для простых российских граждан именно Нуланд и Обама стали олицетворять американскую политику, и теперь секс-коучи вроде Рыбки знают о ней больше, чем большинство американцев.

За два десятилетия работы в России и постсоветских государствах — в бурные девяностые, богатые, но угнетающие нулевые и, наконец, во время вспышки насилия на Украине — я периодически слышал, что «американцам» мол, нужен тот или иной политический результат. События на Украине продемонстрировали — или так по крайней мере казалось, — что за фасадом сменяющих друг друга президентов, политических заявлений и стилей те самые «американцы» представляли собой небольшую группу чиновников, которые не только проводили политику, но и эффективно ее определяли. Продолжающиеся войны на Украине и в Сирии, российская кампания целенаправленных убийств на чужой земле, все новые и новые санкции и контрсанкции, а также по-прежнему насущный вопрос вмешательства России в выборы 2016 года — все это привело к тому, что отношения между двумя странами упали до самых низких отметок с 1980-х. Понимание выхода из этой ситуации потребует понимания причин нашего в нее попадания. Вероятно, начать лучше всего с тех людей в американском правительстве, которые работают над этим вопросом с 1991 года.

Неизменную тайну американской политики в отношении России за последние 25 лет можно сформулировать следующим образом: каждая новая администрация заявляла о приверженности идее улучшения отношений с бывшим противником по холодной войне и каждая из них терпела неудачу на удивление схожим образом. Правление Билла Клинтона закончились без пяти минут катастрофическим противостоянием из-за Косово, Джордж Буш-младший покинул пост на фоне российских бомбардировок Грузии, а Обама — аннексии Россией Крыма и хакерской операции по вмешательству в ход американских выборов.

Некоторые российские наблюдатели утверждают, что подобная закономерность стала результатом российской непримиримости и ревизионизма. Другие считают, что данные качества применимы скорее к Соединенным Штатам, которые никогда не забывали о том, что именно они «выиграли» холодную войну и потому должны любой ценой распространять американский образ жизни.

Прошлым летом, через несколько месяцев после инаугурации президента Трампа, я стал наведываться в Вашингтон, чтобы побеседовать с экспертами по России в Госдепартаменте, Совете национальной безопасности и Министерстве обороны. Я брал интервью как у сотрудников нынешней администрации, так и у тех, кто служил еще в правительстве Джимми Картера; кто-то из них трудился на благо президентов-республиканцев, кто-то — демократов, но подавляющее большинство служило обеим партиям.

Правительство, как правило, не поощряет специализацию: армейских офицеров и дипломатов постоянно переводят с одной должности на другую, из одного региона в другой. Но специалисты, там не менее, появляются. Многие, но не все эксперты по делам России имеют ученую степень в области либо российской истории, либо политологии, либо исследования проблем безопасности. Другие получили высшее образование уже находясь в должности. Нуланд работала на советском рыболовном траулере; ее будущий коллега по Госдепу Дэниел Фрид полгода проработал няней в семье сотрудника американского посольства в Москве. «Когда видишь коммунизм вблизи, сразу излечиваешься от всех леволиберальных иллюзий о том, что холодная война является недоразумением, которое можно решить при помощи сдерживания и контроля за вооружениями, — говорит Фрид. — Вблизи коммунизм выглядит очень гадко». Одни специалисты по России начинали госслужащими или военными офицерами, другие — научными работниками.

Все они подвержены четкой классификации по поколениям. Достигшие зрелости в разгар холодной войны работали в данной области потому, что Россия представляла собой важнейшую внешнеполитическую проблему Америки. А из тех, кто окончил аспирантуру или школу подготовки офицеров в конце 80-х-начале 90-х, многие, выходит, изучали предмет, ставший в одночасье бесполезным. В 1989 году ныне отставной бригадный генерал Питер Цвэк был молодым офицером военной разведки, служившим в Германии и изучавшим русский язык и политику.

Но Советы так и не пришли, и в течение следующих 20 лет Цвэк работал на Балканах, в Афганистане и Южной Корее, а затем в 2012 году вернулся в Россию в качестве военного атташе при американском посольстве.

С распадом Советского Союза США пришлось укомплектовывать 14 новых посольств в постсоветских республиках. Многие вышедшие из этих должностей сотрудники дипломатической службы обзавелись несколько предвзятым отношением к России.

И наконец, есть самое молодое поколение — те, кому не исполнилось еще и 40. На данный момент они являются наиболее редким видом.

Как и в других внешнеполитических секторах, специалисты по России классифицируются с точки зрения скорее внешнеполитической философии, нежели партийной принадлежности: они либо «реалисты», либо «интернационалисты». Реалисты, как правило, проявляют осторожность в отношении обязательств Америки перед другими странами и уважение к государственному суверенитету; интернационалисты в большинстве своем склонны к таким универсальным идеалам, как демократия и права человека. Но разделяет эти две категории множество факторов, в том числе и то, что и тем, и другим вышеупомянутая градация не нравится, поскольку в случае с реалистами их название говорит об отсутствии у них каких-либо ценностей, а в случае с интернационалистами — об отсутствии здравого смысла. В итоге преобладает обширное интернационалистское ядро, состоящее из умеренно консервативных республиканцев и демократов-интервенционистов, а также незначительного количества жестких реалистов справа и мягких реалистов («неореалистов») слева. И между всеми этими людьми существует прямо-таки пропасть различий.

Стивен Сестанович, давний эксперт по России и ветеран администраций Рейгана и Клинтона, говорит о существовании двух видов себе подобных: пришедшие в эту область через политологию и через литературу. Последние, как он предполагает, иногда позволяют эмоциям брать верх, а первые, в том числе и он сам, более невозмутимы и собраны. Фрид, послуживший в каждой администрации начиная с Картера и заканчивая Обамой, также говорит о двух видах специалистов по делам России, но разделяет их по другому принципу: те, кто, как и он, «рассматривает Россию в контексте, в свете внешних стандартов и последствий» (склонны проявлять бóльшую жесткость по отношению к России) и те, «воспринимает Россию на ее собственных условиях, как привлекательную и чудесную, но романтизированную страну» (склонны относиться к России благосклонно).

Есть и такие, как Майкл Кофман, молодой киевлянин и сотрудник Центра военно-морского анализа в Арлингтоне, штат Вирджиния, которые говорят, что подобная градация неверна. «Есть вежливые миссионеры, которые стучатся в дверь и говорят: „Привет, вы слышали благую весь о демократии, свободе и либерализме?" И есть крестоносцы, которые пытаются собрать языческие восточноевропейские земли под сенью демократии и свободы. Но по сути это одни и те же люди, две стороны одной медали“.

Специалистов по России может быть два, шесть или бесконечное множество видов, но вот в чем загвоздка: после всех тех прослуживших в американском правительстве экспертов отношения США с Россией остались на том же уровне, что и всегда: плохими.

В СССР холодная война закончилась эффектно: появились новые страны, призракам прошлого оказывалось сопротивление, на Пушкинской площади Москвы открылся Макдональдс. Да и в Соединенных Штатах жила надежда. Бывший эксперт по делам России Фрэнсис Фукуяма, служивший в то время заместителем директора службы планирования Госдепартамента, даже написал эссе, в котором задавался вопросом, не вступаем ли мы в новую постисторическую эпоху, когда решение глобальных вопросов об организации общества осталось позади, и все живут в стабильном, хоть и скучном, мире.

Первым высококлассным экспертом по России эпохи после холодной войны был человек по имени Нельсон Стробридж Тэлботт-третий, или Строуб. Наследник процветающей семьи из Огайо (его дед, первый Нельсон Стробридж Тэлботт, в 1914 году был капитаном футбольной команды Йельского университета), Тэлботт поступил в Йель, где изучал русскую литературу и получил стипендию Родса на обучение в Оксфорде. Там он жил в одной комнате с неуклюжим, но общительным выпускником Джорджтаунского университета по имени Билл Клинтон. Тэлботт продолжал интересоваться Россией: писал магистерскую диссертацию по Маяковскому, переводил мемуары Никиты Хрущева, а затем стал иностранным корреспондентом — а позже и обозревателем — журнала „Тайм“. Он был первым журналистом, который нашел Иосифа Бродского после ссылки на Запад в 1972 году и взял у него интервью.

Фундаментальное мнение Тэлботта об СССР состояло в том, что с ним можно было договориться; на страницах «Тайм» он регулярно восхвалял достоинства контроля над вооружениями и сдерживания, чем заслужил презрение со стороны более ярых сторонников холодной войны. Когда Клинтона избрали президентом, Тэлботт стал давать бывшему соседу по комнате советы в отношении того, что сам Клинтон считал наиболее насущной внешнеполитической проблемой — превращения России в дружественную Америке демократическую державу на восточном краю Европы.

Однако все сложилось иначе, и большинство причин уходят корнями во внутреннюю политику России. Но в некотором смысле вина лежит и на США. Экономические советы, звучавшие от гуру так называемого Вашингтонского консенсуса, ослабили и без того уязвимое российское государство. Снизились средний уровень и продолжительность жизни российских граждан. Именно Тэлботт высказал одну из наиболее критических оценок доктрины, известной как «шоковая терапия»: по его словам, россиянам нужно было «поменьше шока и побольше терапии». Данное замечание породило один из самых неспокойных эпизодов его политической карьеры.

Но он не дрогнул. За время его пребывания в должности Соединенные Штаты совершили один из важнейших внешнеполитических выборов с 1991 года: решение о расширении НАТО на восток, сначала на территории бывших стран Варшавского договора, а затем и бывших республик самого Советского Союза. Поначалу Тэлботт был против. С одной стороны, восточноевропейские страны, некоторые из которых возглавили бывшие диссиденты, жаждали вступить в военный альянс; с другой стороны, русские предупредили Тэлботта — «с безмятежной улыбкой», как он вспоминал позже, — о том, что НАТО была для них не более чем «словом из четырех букв». Если холодная война действительно закончилась, как говорили американцы, зачем расширять военный альянс, созданный специально для сдерживания Советского Союза? Но несмотря на любовь Тэлботта к России, преимущества защиты завоеваний Запада были налицо.

Но вопрос НАТО, как он признался, был не так уж прост.

Во время дебатов 1993 и 1994 годов бóльшая часть Госдепартамента и Пентагона придерживались анти-экспансионистской точки зрения, утверждая, что расширение повлечет конфронтацию с Россией в трудный для нее посткоммунистический период и что Североатлантический альянс достаточно громоздок и без членства в нем трех молодых восточноевропейских демократий (не говоря уже о Румынии). Однако данную точку зрения разделяли не все. Небольшая рабочая группа в составе стратегического исследовательского центра РЭНД подготовила доклад, в котором утверждалось, что расширение НАТО является ключом к будущему Восточной Европы.

В некоторых кругах доклад был осмеян и отвергнут — некий чиновник Госдепартамента якобы даже выбросил его в корзину для бумаг прямо перед одним из авторов, — но Фрид, служивший тогда в СНБ, воспользовался им для лоббирования внутри администрации более здравого подхода к расширению. Тэлботт поначалу противился этому, но вскоре они с Клинтоном согласились.

Фактически решение по НАТО было готово к началу 1994 года, но для вступления в альянс первым членам потребовалось бы несколько лет, и в это время отношения между Россией и США продолжали стабильно ухудшаться: Россия была возмущена бомбардировкой силами НАТО позиций боснийских сербов в 1995 году, требованиями американцев прекратить продажи ядерных технологий Ирану, а особенно — бомбардировкой Белграда в 1999 году, всего через несколько недель после того, как Чешская республика, Венгрия и Польша окончательно вступили в альянс. Этот конфликт мог перерасти в нечто большее, когда российские войска захватили аэропорт Приштины в Косово. Если бы британский офицер по имени Джеймс Блант не отказался действовать по приказу генерала Уэсли Кларка касаемо зачистки аэропорта, последствия могли бы оказаться куда ужаснее. Позже Блант приобрел известность в качестве рок-музыканта с хитом „You're Beautiful“, а российско-американские отношения оставались по-прежнему неустойчивы.

В случае с центристской, демократической администрацией Клинтона, можно прдположить, что она не перестала бы разрываться между жесткими интернационалистами вроде Фрида и мягкими интернационалистами вроде Тэлботта. А что насчет администрации Джорджа Буша-младшего, в которую входили люди, называвшие себя реалистами? Ничего не изменилось. Главным экспертом по России при Буше был Томас Грэм, тихий, напористый и грамотный экс-чиновник Госдепартамента, которого один из коллег назвал „умнейшим спецом по России, когда-либо воспитанным нашими внешнеполитическими ведомствами“. Грэм был известен своей игловатой независимостью. В 1990-х, будучи политическим деятелем посольства США в Москве, он был настолько разочарован подходом Белого дома к России, что публично отказался от него, написав заметку в одной из российских газет под собственным именем. Но отношения испортились еще больше. Несмотря на возражения России, Соединенные Штаты вторглись в Ирак; открыто поддержали народные восстания в Грузии и на Украине; а также оказали моральную и материальную поддержку чрезмерно антироссийской администрации Михаила Саакашвили, который, в свою очередь, направил войска для миссии НАТО в Афганистане и коалиции в Ираке.

Здесь ключевую роль сыграли внешние для России факторы: атаки 11-го сентября переориентировали американскую внешнюю политику на борьбу с терроризмом. „Мы пережили длительный период ослабления внимания из-за войны с терроризмом, — говорит Вайс. — Это был долгий период, и люди били кулаками столу с возгласами: „Господин президент! Господин президент! Бросьте охоту за приспешниками бен Ладена! Нам нужно с вами поговорить, Владимир Путин злится на то-то и то-то!“

Но то была не просто борьба с терроризмом. Распад Советского Союза и слабость России изменили весь процесс принятия решений в Америке. Когда я спросил Грэма о спаде в отношениях, он произнес монолог о бюрократии.

В советское время, когда вся внешняя политика США была ориентирована на противодействие советской угрозе, эксперты по делам России часто брали инициативу на себя. В отличие от постсоветской эпохи, когда данная проблема становилась все менее значимой.



Окончание читать Тихие американцы, стоящие за конфликтом с Россией. Часть 2/II=https://alex-leshy.livejournal.com/.17.05.2018
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments